интервью - Роб Халфорд Откровения Бога Метала 2000

В этом разделе обсуждаем творчество группы Judas Priest
Ответить
Аватара пользователя
kosa
Сообщения: 1268
Зарегистрирован: 17 апр 2014, 20:42
Откуда: Екатеринбург

интервью - Роб Халфорд Откровения Бога Метала 2000

Сообщение kosa » 26 июн 2014, 23:19

интервью - Роб Халфорд Откровения Бога Метала 2000

Его знают как Бога Метала. Роб Халфорд 20 лет был фронтменом легендарной хэви-группы Judas Priest. Его оперный вокал и завывания привидения-плакальщика теперь чётко ассоциируются с такими классическими метал-гимнами, как Freewheel Burning, Electric Eye и You’ve Got Another Thing Comin’. Его фирменный имидж — кожа и заклёпки — породил целое поколение подражателей. Ему всегда нравилось расширять горизонты: как добавлять побольше шипов и заклёпок в свою сценическую амуницию, так и писать тексты на сексуальную тематику к песням вроде Love You To Death и Eat Me Alive (любимая мозоль PMRC.
Халфорд потряс мир метала, когда ушёл из Priest в 1992 году, чтобы заняться другими проектами: в частности, «пантероподобным» квинтетом Fight и Two вместе с Трентом Резнором. Обе команды экспериментировали с электроникой: Fight выпустила сборник миксов Mutations в стиле индастриал, предвосхитивший современное движение техно-метала; Two использовали стиль Nine Inch Nails. Многих поклонников Priest смутили попытки Халфорда пробовать новое, но он двигался вперёд, гастролируя по миру и следуя зову своего сердца. Теперь оно привело его обратно к британским металлическим корням, что подтверждает его свежий альбом Resurrection с группой Halford.
Влиятельный рокер никогда не боялся противостояний, даже сам спровоцировал несколько разборок по ходу своей карьеры: от злополучных синти-поповых мотивов на пристовском опусе 1986 года Turbo до печально известного судилища по поводу «скрытых посланий» в 1990 году и мало кем виденного полупорнографического видео на песню I Am A Pig. Халфорд публично признался в своей гомосексуальности на MTV в феврале 1998 года, и хотя это откровение не стало шокирующим для многих давних поклонников — он всё-таки упоминает нью-йоркский клуб Fire Island в альбоме Judas Priest 1977 года Sin After Sin, — некоторые доверчивые фанаты всё же смутились.
Ещё одна неоднозначная ситуация возникла в связи с его печально известным высказыванием двухгодичной давности «метал мёртв», когда он ещё был увлечён Two. Сейчас он говорит, что имел в виду состояние классического метала в США, а не вымирание жанра. Тем не менее многие поклонники метала были обескуражены
Сейчас, наверное, тем поклонникам по барабану, что Халфорд сказал пару лет назад. Ведь в Resurrection — выпущенном новым продюсером Брюса Дикинсона и Helloween Роем Зи — он снова выдал агрессию в духе British Steel. В его нынешней группе числятся гитаристы Майк Класиак и Патрик Лакман, бывший басист Two Рэй Риндо и бывший ударник Riot Бобби Яржомбек. На Resurrection есть убойный дуэт Халфорда и фронтмена Iron Maiden Дикинсона под названием The One You Love to Hate. (Нет, это не баллада.) На концертах квинтет Халфорда с энтузиазмом изрыгал свои свирепые новые песни и давно забытую классику Priest вроде Genocide, Tyrant и Stained Class. Выступления стали боевым крещением для давних фанатов Халфорда и Priest, которые не слышали этих песен в исполнении его бывших коллег с новым (и очень могучим) фронтменом.
Были слухи, что Халфорд воссоединится с Priest, но он беззаветно предан своему нынешнему детищу, активно гастролирует и раскручивает Resurrection при каждом удобном случае. Уже пошли разговоры о втором альбоме.
Но наследие Priest прошло проверку временем.
Есть информация, что Sony Legacy работает над бокс-сетом Priest из трёх компакт-дисков, бессмертное видео группы You’ve Got Another Thing Comin’ заняло 14-е место в списке 40 лучших видео хард-рока канала VH-1, а сама группа — на 23-м месте в списке «100 лучших исполнителей хард-рока». В последней программе было много бесед с Халфордом по поводу других артистов, попавших в список. Более того, он недавно вёл программу Rock Show на VH-1, где демонстрировались записи живых выступлений на аншлаговом концерте Halford/Queensryche/Iron Maiden в Мэдисон-сквер-гарден.
Куда бы судьба его в конце концов ни завела, неподражаемый Халфорд оставил неизгладимый след в мире рока и хэви-метал. Незадолго до своих недавних всемирных гастролей он встретился с Goldmine, чтобы обсудить музыку, философию, стычки и восстановление отношений с давними друзьями по Priest — Гленном Типтоном, Кей Кей Даунингом и Йеном Хиллом.
Ну что, ты стал «возрождённым» металлюгой?
Роб Халфорд: Да, странно? Благодаря этому опыту я как раз понял, что всё было внутри меня, всё время. Ничто не уходило. Просто фитилёк чуток притушили, а теперь лампа снова светит во всю мочь. Всё это — результат опыта последних нескольких лет, в особенности с Two, который сам по себе был очень необычным и несколько противоречивым. Благодаря ему я до конца осознал, что вот она, моя жизнь: я Бог Метала, чувак [хихикает]. Я должен быть Богом Метала. Это ж я. Так что это были замечательные несколько лет, очень важные и нужные, и они помогли мне вернуться туда, где я должен быть, туда...
Ты сказал, что Silent Screams — универсальный ключ к Resurrection.
Думаю, каждый сопереживает этой песне, потому что в ней так много от замечательного мира метал-музыки, спрессованного в семи минутах. Здесь много настроения, песня открывает ряд других тем.
В альбоме переплетены элементы прошлого и будущего, но не особо слышно новомодное «расстроенное» звучание.
И это тоже было важно. Я хотел совместить традиционные элементы, но чтобы альбом не казался старомодным. Не хотел, чтобы он получился олдскульным. У него современное звучание.
Но подход-то всё равно традиционный.
Я не пытаюсь строить из себя гения. Просто делаю то, к чему лежит душа. Я «отпускаю» голос и делаю всё, что могу, на этих двенадцати кусочках записи. Так что, естественно, там есть уютное ощущение традиционности.
О чём песня Cyberworld?
Ещё в Priest я написал песню под названием Electric Eye. Вспомнил её и подумал: «А как это сейчас работает?» Очевидно, что мы погрязли в технологиях Всемирной Сети, и та же угроза, та же зловещая ситуация, которую я показал в Electric Eye, существует и здесь: будь то вирус, рассылаемый по электронной почте, или ещё что. Это был тот единственный момент, когда я пошёл на поводу у фантазии, хотя всё основано на реальности. Многое другое — очень личное. Я хотел заявить об этом в первых строках песни Resurrection: «Я погружаюсь глубоко в свою душу, чтобы вытащить себя из этой чёртовой дыры». Я просто рассказываю людям, что происходило, где я был, как себя ощущал. Всё это должно звучать искренне. Раньше я такого не делал и не был уверен, стоит ли. Но как только я начал выступать, то понял, что это сыграло главную роль в отношениях со слушателями. Это реальные события, которые я пережил. Естественно, мои эмоции проявляются в выступлениях.
Твои тексты стали более личными с тех пор, как ты ушёл из Priest. Между Painkiller и War of Words есть явная разница. А потом появились Two. Немного непонятные.
Очень непонятные.
Не думаю, что это плохо.
Нет, просто я расправил крылья и попробовал то, чего не пробовал раньше.
Я прихватил с собой сингл Fight — Christmas Ride.
Её я записал сугубо для радио в канун Рождества 1994 года. Небольшой подарок для станции. Не думаю, что кто-то до меня дарил радиостанциям такие «благодарственные» подарки. Никогда не планировалось выпускать эту песню официально. Радио — важное явление, и песня принадлежит исключительно ему.
В Европе тебя не так часто крутят по радио?
Я скажу, что тут странно. Когда я был в Польше, пришёл на Национальное польское радио, в два часа дня, они крутили Resurrection [хихикает]. Какой-то парень говорил о безменах, и тут Халфорд запел.
Я думаю, твоя музыка нравится ребятам из рабочего класса. Ты же сам такой.
Да.
Но по-моему, аудитория разнородная: многие из нас окончили колледж, и нас не понимают, потому что нам нравится такая музыка.
Я с утра вышел погулять. Зашёл в лифт. Там уже была парочка: мужчина и женщина. Весь из себя правильный господин в очках и его вся из себя правильная с виду жена. А я, редиска такой, весь в татухах. А мужик смотрит на меня и говорит: «Мне очень нравится твоя музыка». А я ему: «Ой, спасибо!» — «В Мэдисон-Сквер-Гарден аншлаг был». — «Да». И тут он мне: «А я люблю гонять на своём кабриолете BMW, врубая Priest на полную катушку. Все вокруг бесятся» [хихикает].
На этих гастролях ты планируешь выезжать на сцену на мотоцикле?
Нет, это однозначно ассоциируется с Priest, и я не стану покушаться на их наследие. Если я вытащу этот [мотоцикл] на сцену, это будет неправильно. [Обложка альбома] — просто символ того, что я снова заявляю о себе. Обо всём, не только о своей жизни в Priest. Думаю, что там мотоцикл очень к месту, для меня он символ и опора. Хорошая опора. Думаю, что он олицетворяет меня. Просто снова показывает всем эту мою грань.
Ты удивился, что тебя не упомянули в программе VH-1 «40 самых охрененных чуваков»? Хотя, опять же, ты же не прославился как разрушитель гостиничных номеров.
Я об этом не думал. Так бывает. Не думаю, что я имею полное право быть тут или там. Всё это решают другие люди, и их дело, включить ли тебя в «десятку лучших» по какому угодно критерию. Я не хватаю трубку и не ору: «Гей** Розенталь, чё ты творишь, чувак? Я должен быть в твоей долбаной программе!»
В твоём откровенном интервью 1998 года для The Advocate*** была интересная реплика [режиссёра порнофильмов и клипа I Am a Pig] Чи Чи Лару: «Когда я впервые с ним столкнулся, то увидел большую, татуированную, жутковатую суперзвезду — и самого милого человека, какого встречал в своей жизни». Есть в тебе эта противоречивость. У меня сложилось такое же впечатление, когда я впервые встретил тебя в 1998 году.
Думаю, если бы я был типичной большой жопистой рок-звездой, мне не удалось бы оставаться на плаву так долго. Не думаю, что это прокатит. Люди, которые пытаются создать и использовать такой имидж или думают, что именно такими они и должны быть, быстро выгорают. Пшик — и их уже нет.
Вспоминаю многих рокеров 80-х, злоупотреблявших наркотой и незащищённым сексом, и удивляюсь, что они ещё не сыграли в ящик. В общем, в чём тут смысл?
Смысл в том, что это секс, наркотики и рок-н-ролл. Просто люди хотят это так воспринимать. Вот почему они раз за разом пересматривают те программы. Так они всё это понимают. До сих пор считается, что весь метал — о Сатане. Такой вот миф был создан.
В Европе, однако, всё было иначе.
Да, но разница огромна. Это две совершенно разные культуры: общество, технические возможности, вообще всё. Образ мышления и восприятие прямо противоположные.
Мэрилин Мэнсон там не так популярен, потому что католиков он не пугает. Здесь же людей с полпинка оскорбляет то, что он делает. На него злятся родители, но это ожидаемо. Потом проходит.
Люди лишаются дара речи. Сделать-то можно многое, но рано или поздно на это перестают реагировать. Вот почему через пару лет будет Мэрилин Мэнсон образца 2002 года. Уже не Мэрилин, а кто-то другой для поколения 14-, 15-, 16-летних, жаждущего позлить предков.
Команды старой школы вроде Priest и Maiden теперь считаются безвредными в сравнении с современными. Но эти старые группы всё ещё популярны в Европе, потому что, в отличие от США, там они не считались «опасными». А с тех пор как появился рэп, его считают опасным. Хэви-метал — не опасность, а лекарство.
Конечно же. Именно эту его сторону я всегда ценил, потому что в каком-то смысле это моя психушка. Здесь я могу рвать и метать. Вот почему в финале Silent Screams я пою: «Каждый раз, когда я ору, я убиваю боль». Именно это я и делаю. В этот момент она из меня выходит.
Что ты думаешь о нынешней популярности кишкодавки на концертах? Кажется, теперь она везде. Один критик сказал, будто недавно видел месилово на концерте Мэри-Чейпин Карпентер****.
[Смеётся] Всё возможно, правда? Так бывает.
Ты не думаешь, что народ иногда просто слетает с катушек?
Можно сделать это так, чтобы не получить травм. Это просто форма самовыражения, и я не вижу тут проблемы, пока не доходит до намеренных драк и разрушений. Чаще это просто дикое буйство. Можно держаться подальше, а можно зайти в кучу-малу и начать махать руками. Это очень естественно.
На Вудстоке-99 это закончилось плачевно.
Понял, не забываю об этом. Думаю, об этом слишком много рассуждали. Кто-то отрывался, и на фестивале что-то такое витало в воздухе, как во многих жизненных ситуациях. Недавно на Всемирном кубке произошла драка, и кучка людей привлекла очень много внимания. Так бывает всегда. Я тогда был в самой гуще событий. Англичане с немцами, и они не отрывались. Они пришли туда подраться.
Может, отголоски Второй Мировой, проявившиеся через несколько поколений?
Точно. Есть взаимная неприязнь между англичанами и немцами, англичанами и французами, турками и испанцами, турками и немцами. Ей уже сотни лет. На самом деле некоторые немцы пытались поговорить с одним из тех англичан. Такое вот отношение получаешь, когда просто прогуливаешься с голой грудью в татухах и с пивным пузом, выкрикивая: «Англия! Англия!» Один парень спросил: «Что у вас было с немцами?» — «Ну, они первые начали!» — «Так, сейчас 2000 год, и они начали первыми, а тебе сколько, 18?» — «Да, но они первые начали!» И это явление в обществе сохранится навсегда, и именно поэтому негра тащат за грузовик.
В нашей стране в метале по-прежнему присутствует «колхоз», который меня бесит. Ты видел фильм «Хэви-металлическая парковка»?
Частично, ага.
И как реагировал?
Было там такое. Но не у всех. Вот почему, как мне кажется, есть предубеждения по поводу металлистов. Опять же, с точки зрения СМИ, как в случае побоища на Всемирном кубке, кругом были камеры, и журналюги ждали, когда же кто-нибудь кинет первую бутылку. В фильме то же самое. Они ждали, пока какой-нибудь парень или девчонка высунет язык и издаст дикий, сатанинский крик. «Да, то, что нужно, давайте ещё!» Но это ж не весь хэви-метал. Метал показывает общую картину мира, а не какое-то одно явление.
Как думаешь, твоё признание могло помочь кому-то расширить горизонты в довольно-таки гомофобном музыкальном сообществе?
[Я не делаю ничего] иначе, чем делал раньше, и люди задумываются: «Вот этот человек, которым я восхищался, которого уважал, любил. Я от него балдел. И теперь я знаю о нём что-то ещё, и с чего бы мне относиться к нему иначе?» Думаю, это ценно. Думаю, это важно. Всё идёт по нарастающей.
Тебя никогда не забавляло, что некоторые твои слушатели, которые не знали, как отнестись к твоей «голубизне», одевались так же, как ты?
Ну, я думаю, это личное. Арчи Банкеров***** не изменишь. Как по мне, это образчик ханжи. Настоящий ханжа — тот, кто, несмотря на все аргументы, обсуждения и всякие «разве ты не понимаешь», остаётся ханжой. С таким человеком ничего не поделаешь. Я думаю, что весь негатив в обществе — против «голубых», чёрных, евреев, кого угодно — передаётся от родителей. Как ребёнок, рождённый в семье ку-клукс-клановцев. Он не расист, но его учат быть расистом.
Думаешь, можно людей от этого отучить?
Да. Бывало такое. Встречаешь людей, которые расстраиваются и находят в себе смелость сказать: «Я был идиотом. Я был зашорен. Я до конца не понимал, почему вёл себя так, пока ты со мной не поговорил и всё мне не объяснил». Разница между предрассудками и ханжеством в том, что человек с предрассудком может хотя бы воспринять информацию. Есть шанс, что он когда-нибудь всё поймёт и избавится от предрассудка. А ханжа ханжой и останется. Проще сдаться и отойти от него подальше.
Очень забавно, что многие не понимали суть твоего байкерского имиджа.
А почему должны были? Я искал имидж, подходящий под наше звучание. Никакого плана не было. Как по мне, такие шмотки отлично сочетаются со звучанием музыки.
Тебе всегда удавалось во всём показать претенциозность и абсурд. Кто-то сказал, что как-то в конце концерта ты заявил: «Надеюсь, вам понравился вечер хэви-метала». Ты даже придумывал новые слова в паре песен, например в Rapid Fire из альбома British Steel. Одно слово (desolizating) я даже смотрел в словаре, его там не было.
Видишь ли, хотя я считаю, что всё, что я делаю, ценно и важно, я развлекаюсь. Не думаю, что кто-то из музыкантов сможет изменить чёртов мир. В итоге всё сводится к развлечению. Это удовольствие для людей и для себя, как бы вы ни трактовали это слово. Это просто обмен эмоциями в конкретный момент, и если ты не можешь отстраниться и улыбнуться, займись чем-нибудь другим.
В своих альбомах после ухода из Priest ты больше рассказывал о себе. «Я» в твоих песнях теперь не персонаж, а сам Роб Халфорд. Чую, многое от тебя есть и в ранних альбомах Priest. Хотя ты и сказал, что песня Dreamer Deceiver не так важна для тебя, всё равно там есть ощущение уединённости, путешествия в одиночку. Как думаешь, много ли там было от тебя?
Думаю, что весь я. Как ни старайся скрыть это за словами, это всё равно ты. Всё равно что — как бы сказать — когда Майк играет ноту так, как играет и чувствует он, сколько в этом звуке от него и сколько от гитары? Со словами та же ситуация, как по мне. Во всех текстах, что я написал, есть частичка меня, даже в Sinner и Ripper. Необходима какая-то духовная связь. Как в Water’s Leaking или Stutter Kiss. Должна быть какая-то реальная основа, как бы туманно я всё ни сформулировал.
Интересно, что многие из тех персонажей, которых ты создал за эти годы, например в Grinder и Jawbreaker, олицетворяют ужасы индустриализации. Каково было расти в Бирмингеме и как это повлияло на тебя?
Когда я плёлся в школу, то проходил мимо металлообрабатывающих заводов, где плавили сталь и делали из неё разные детали. А в классе можно было ощутить удары прессов с той стороны улицы. Тогда я ещё даже не открыл для себя метал-музыку.
Металл можно было ощутить на вкус?
Да, можно. Можно было учуять его запах, вобрать в лёгкие и так далее.
Как это повлияло на твою детскую психику?
Не знаю. Повлияло ли вообще? Некоторые скажут: «Вовсе нет, просто ты проходил мимо металлообрабатывающего завода по дороге в школу». Кто-то будет романтизировать и фантазировать, вроде того: «Да, вот почему всё и началось: он ощущал вкус металла в возрасте 13–14 лет, металл впитался в его кровь» [смеётся]. Не знаю. Понятия не имею.
Твоя семья по-прежнему в Бирмингеме?
О да.
Каково это — возвращаться туда, пожив в Аризоне, а теперь и в Сан-Диего?
Возвращаться для меня очень естественно и приятно, сейчас даже больше, чем раньше. Когда я пытался от чего-то бежать — «Хочу уйти от психологии маленького городишки», — то мне тяжело было возвращаться. Мне сложно было чувствовать себя там в своей тарелке. Как будто что-то толкало меня обратно в крохотную комнату, а я не хотел туда, но тогда у меня не было выбора. Как только я смог окончательно оттуда выбраться, решил проводить больше времени в Америке. Но сейчас, когда я возвращаюсь, то чувствую себя там комфортно. Это мои корни. Я там родился. При этом через пару недель мне приходится убираться оттуда. Это меня бесит. Просто до усрачки. Эта психология — желание убежать — всё ещё во мне, хотя прошло уже много лет. Мне повезло, потому что сейчас я могу прыгнуть в самолёт до Амстердама или вернуться в Сан-Диего. Если бы такой возможности не было, не знаю, где бы я был. Такой уж я человек. Кен, Гленн и Йен счастливы жить на той же улице, в том же городе, ходить в тот же бар. Они довольны.
А разве у них нет жилья за границей?
Нет. Было время, когда мы все купили себе жильё в Испании по разным причинам. Они опять в родном болоте. Они довольны.
Интересно, что Даунинг и Типтон, когда я с ними беседовал, не говорили ничего о религии. В твоих песнях появляется много библейских идей, даже в Immortal Sin группы Fight или свежей Resurrection. Как религия повлияла на тебя как автора текстов?
Меня никогда насильно не тащили в церковь, но у моей мамы был духовный стержень. Это была основа морального аспекта воспитания: то хорошо, это плохо, то правильно, это неправильно. Есть она у меня, но, думаю, была всегда. Чем старше ты становишься, чем дольше живёшь, тем лучше понимаешь, что с этим делать. Эта духовная сторона важна для меня и, возможно, с возрастом станет ещё важнее. И я уверен, что именно поэтому подобная лексика проскакивает в моих текстах.
У новых метал-групп этого нет. Они скорее нигилисты. Забавно, что метал-группы старой школы выбирают темы, кажущиеся демоническими, но изгоняют зло. Всё равно как если бы ты был священником, взявшим слово, как в песне Sinner. Поразительно, что это стало такой проблемой для тех, кто текстов никогда не читает.
И отовсюду прёт ощущение оптимизма, а [многие] из этих [новых] групп излучают деструктивный, мрачный, негативный настрой. Мне это никогда не нравилось. Я всегда считал, что простая философия добра всегда побеждает зло. Это часть меня. Я не очень хорошо это понимаю, но люди говорят, что заражаются этим ощущением от меня постоянно, что я всегда дарю положительные эмоции. И у меня, как и у большинства других, бывают срывы и депрессии, но недолгие. Я не жую сопли. Бывают моменты несдержанности, как и у всех, но рано или поздно это проходит.
Ты поднимал темы, и если даже не давал ответ, то пытался решить дилемму. Естественно, один из самых известных примеров — Beyond the Realms of Death. Вряд ли многие понимают, что она об эвтаназии. Ты писал и более интеллектуальные песни, хотя, думаю, к концу твоего пребывания в Priest всё изменилось. Потом, в Fight, ты поднимал проблемы домашнего насилия, жестокого обращения с детьми и контроля над оборотом оружия.
Я решил воспользоваться этой возможностью, потому что явно не мог этого себе позволить в Priest. Поднять реальные проблемы.
Они не хотели или ты думал, что такие темы будут не к месту?
Казалось, что это неправильно. Отсюда и срыв. Я хотел говорить об этом, но в мире Priest не мог. Там эти темы были не к месту.
Мне кажется, что не так-то уж они были бы и неуместны.
Но вот ты недавно сказал, что говорил с Кеном и Гленном о религии, а они не хотели обсуждать эту тему. В этом все они. Ты подошёл слишком близко, влез на их... они хотят говорить только о музыке и метале. Они не хотят обсуждать религию, политику, не хотят, чтобы ты спрашивал их мнение по поводу абортов, контроля над оборотом оружия или загрязнения окружающей среды. Они не хотят об этом знать.
...Лучше обезуметь от счастья, чем от неудач, лучше неуклюже танцевать, чем ходить, прихрамывая.

Ответить